Болгарская невестка М.Шолохова

0
Голосов: 0

468

Болгарская невестка М.Шолохова

Девушка из Болгарии приехала в Москву, чтобы вырастить сливу без косточки. Пустив корни в этой стране, осталась здесь навсегда Виолетта была не первой в семье, для кого Москва стала таким дорогим городом. Ее отец –Антон Гошев (коминтерновская кличка –Югов) еще в 1935 году отправился туда нелегальным путем.
Группа антифашистов наняла турецкую фелюгу и штормливой февральской ночью ушла
из Варны к русским берегам. Под Евпаторией суденышко арестовали пограничники. Но
по указанию из Москвы нарушителя быстро отпустили, хорошо вознаградив бдительных стражей границы за помощь болгарским интернационалистам.
Член Болгарской Коммунистической партии Антон Югов еще до войны окончил Высшую
школу партийных организаторов при ЦК ВКП (б). Вернувшись на родину, руководил
антифашистским движением. Будучи секретарем ЦК, стал одним из создателей
Отечественного фронта. А после сентябрьского восстания, свергнувшего при помощи
Советской Армии монархо-фашистский режим, вошел в состав первого народно-демократического правительства (9 сентября 1944 года).Москва и Крым, февраль и сентябрь стали и для его дочери судьбоносными.
Александр Шолохов и Виолетта Гошева познакомились в первые дни сентября 1947 года
в общежитии Тимирязевки под аккомпанемент аккордеона.Подруги, окружившие ее российским радушием, наперебой угощали яствами народной кухни. В свою очередь, симпатичной иностранке тоже хотелось как-то отблагодарить новых другарок. Она пожалела о том, что нет аккордеона. Кто-то вспомнил, что инструмент можно достать здесь же, в общежитии. Бросились к счастливому обладателю аккордеона.
«Я не против, пусть играет, –сказал Саша, –но только здесь, в моей комнате...»
Что ни говори, а они –таки и у нас –в самом равноправном обществе –существовали, эти
самые круги. Внутри них чаще всего и свершаются равные браки. Эти двое нашли бы друг друга и без аккордеона: дочь болгарского профессионального революционера и сын
писателя земли русской.
В феврале Виолетта Гошева, не сообщив в Болгарию ни слова об этом своем шаге, –
там бы его расценили как безрассудный –отправилась в свое первое путешествие в Вешенскую. Зима стояла лютая. Станцию Миллерово завалило снегом. Машину, на
которой Саша с приятелем приехали к поезду, пришлось бросить у знакомых. Домой
летели на кукурузнике. Встречали будущую невестку всей родней. А ее у Шолохо
вых полстаницы.
До приезда в Москву Виолетте приходилось читать «Тихий Дон». Она полагала, что книгу
эту написал очень старый человек. Переведенный к тому времени на многие языки мира
великий роман не мог не осиять имени его автора. В сознании многих сопри
коснувшихся с этим произведением, тем более у такой молодой, как Виолетта, к тому же воспитанной в семье, почитающей Россию, писатель Михаил Шолохов представал фигурой едва ли не равноапостольной. И вот она видит его: ладного, еще не старого, веселого мужчину –и поражается, и возрасту, и простодушию его, и уму. Первая встреча получилась совсем не такой, как вторая –то есть эта. В первую, мимолетную –
Михаил Александрович был очень озабочен. Прилетел в Москву, чтобы разобраться в проблеме и, конечно же, помочь влюбленным, так неожиданно для всех решившим пожениться. Прибыла и другая заинтересованная сторона из Софии. Антон Гошев намеревался отговорить дочь от весьма скоропалительного выбора.
Виолетта стояла на своем, несмотря на то, что из ЗАГСа жених и нев
еста уже получили, как говаривал незабвенный дед Щукарь, полный отлуп. Причем заявление им вернули, как это обычно делалось у нас в оные времена, в самый неподходящий момент, когда молодые явились в назначенный день и час зарегистрироваться. Михаил Александрович все устроил поразительно быстро. И как только Виолетта поменяла гражданство, их с Александром сразу же и расписали.
...Теперь она входила с мороза в большой теплый дом. Она вступала в непривычную для
нее большую и счастливую семью.
В кругу этих людей ее поражало многое. В Вешках все было через край: песни, пляски,
забота, хлопоты... Болгары более сдержаны в чувствах. Донское многоголосье Виолетту
просто потрясло своими удалью и мелодизмом. А плохое знание русского языка
обернулось благой возможностью: больше увидеть и понять, потому что воспринимала
она тогда, главным образом, фибрами души.
«Все они певчие были. И папа, и мама, и сыновья, и дочери... Любили грянуть «Поехал,
поехал казак на чужбину далеку», «Дон-батюшку». Болгарская песня, даже самая в
еселая, подернута грустью. Но не поэтому я опасалась петь.
Я, правда, недолгое время стеснялась. Пока мой муж не выучил наш язык. Заговорил он
неожиданно быстро. Одновременно же и запел по-болгарски. Вот тут-то я и стала ему
подпевать, через песню и русский язык лучше постигался. Папа любил мне помогать в
этом деле. Как-то я спросила у него. Почему надо говорить «дать подзатыльник», а «не
дать по подзатыльнику»? Подобные вопросы его очень смешили. Он буквально взрывался от хохота, что нисколько не смущало меня. Он очень остроумно растолковывал мне все мои стилистические недоразумения. Очень скоро я уже понимала, почему «стакан сахару» благозвучнее сочетания «стакан с сахаром».
Уже в тот самый первый приезд Михаил Александрович назвал Виолетту дочерью. Она
же благодаря этому, не робея, стала величать его папой. «Его заботы не знали границ.
Ежемесячно присылал нам домашнюю стипендию. Оказией передавал посылки, как он
выражался, с харчами.
Для меня Шолохов был олицетворением советского характера, главным свойств
ом которого, на мой взгляд, является коллективизм –социальная добродетель, завоевание культуры. К сожалению, понятие «советский человек» несправедливо унижено до «совка», а ведь в Союзе я никогда не чувствовала себя на чужбине. Всегда ощущала к себе особое отношение как болгарка.
Сегодня мы разобщены. И Шолохову было бы обидно смотреть на все это».
Да, он был настоящим отцом. Его письма –лаконичные, всегда с юмором, полные
беспокойства –многому научили в первую очередь ее. Благодаря этой школе она говорит
прямо, все, что думает. Встречи, которые подарила судьба, общение с гением
вспоминаются Виолеттой Антоновной как праздники. Но более всего она жалеет, что не
собирала содержимого шолоховских корзин. Приезжая в Москву (у него в
Староконюшенном переулке, а потом на Сивцевом Вражке была квартира), Михаил
Александрович работал ночи напролет. А поскольку был к писаниям своим весьма
требователен (сам себе редактор), к утру корзина оказывалась полным-полнехонька.
«Сколько черновиков пропало», –сокрушается невестка гения.
Это был тот самый отвал на приисках творчества, в котором остался не один золотник
самородного слова.Москву он мало праздновал. Наезжал туда по необходимости. Не потому ли бытовало мнение, что именно благодаря жизни вдали от столичных интриг Шолохову удалось избежать свидания с близоруким сталинским палачом. Хотя и до сих пор некоторые кухонные философы полагают невероятным спасение Шолохова в 1937 году, когда ему сообщили о готовящемся аресте, и он поехал в Москву, чтобы встретиться и поговорить со Сталиным. Эти события интерпретируются такими «шолоховедами» извращенно: мол, будь все начистоту, такой контакт с диктатором только бы усугубил участь ходока.
Конечно, беседа в Кремле некоторым современникам Шолохова могла показаться
событием загадочным и странным. Ведь многие 1937 год –этот губительный порог в реке
Времени –в отличие от Шолохова так и не сумели преодолеть.
В кругу близких людей нередко, так или иначе, разговор, словно пламя костра, касался то
одной, то другой, давно сгоревших, тем.
Присутствовавшая при этом Виолетта слушала рассказы свекра, ловя на его лице отблески того все дальше и дальше уходящего времени. И горькие эти изустные мемуары смущали ее неискушенную душу. Бывали времена, когда, то глухо, то все явственнее любители «жареных уток» пытались всяческими домыслами если не уличить Шолохова, то дискредитировать.
Особенно нелепыми кажутся здравомыслящему человеку обвинения в плагиате. Еще
руководители РАППа распространяли слухи, что «Тихий Дон» написан отнюдь не
Шолоховым. И ссылались при этом даже на Леонида Андреева, который якобы в одном из писем подлинному автору высказывал критические замечания в адрес его произведения.
Да, был еще один «Тихий Дон»: путевые заметки некоего литератора о настроениях
казачества в 1917 году. Тогда в защиту молодого писателя встал его наставник
Серафимович. А конец этой травле был положен в июне 1931 года после встречи автора
«Тихого Дона» со Сталиным, который незадолго до нее так отозвался о Шолохове:
«Знаменитый писатель нашего времени...»
После смерти Сталина нападки возобновились. Теперь злые языки утверждали, что
«Тихий Дон» Шолохов украл у белого офицера, рукопись которого в годы гражданской
войны попала в руки начинающего писателя.Пигмеи от литературы из чувства собственной неполноценности пытались достать своими
дротиками великана. Видимо, в их среде и появились следующие четыре кое-как
зарифмованные строки:
Сверхклассик и сатрап,
Стыдитесь, дорогой!
Один роман содрав,
Не смог содрать другой.
Ничто так не разоблачает слабость, как она самое себя.
По этому ли поводу, а, возможно, предвосхищая новые поползновения, поэт Михаил
Дудин сочинил самоэпиграмму, в которой, весело иронизируя над собой, воздал должное
и гению, и всем нам, его почитателям и злопыхателям:
Михаил Александрович Шолохов,
Как известно, для олухов труден.
И поэтому пишет для олухов
Михаил Александрович Дудин.
Мария Петровна, возмущаясь обвинениями в адрес супруга, не раз восклицала: «Ну
почему ты молчишь? Выступи, скажи!» На что Михаил Александрович, покуривая,
отвечал: «Собака лает –ветер носит!»
Внешне никак не высказывал переживаний. Возможно, прятал их глубоко в душе. У него
был такой приглушенный хохоток. Посмеиваясь, он смотрел на всю эту
окололитературную возню, как и подобало гению. Он был в то время на такой –
недосягаемой для недругов —высоте, когда все, что бы о нем ни говорили, работало на
него. Время творило легенду о нем. А легенда –это тот самый жанр, где и правда, и
вымысел –всего лишь материал,из которого лепится нетленная слава.
Великая литература при любых переменах не требует коррекции, поскольку бессмертию
чуждо стремление выжить.Шолохов никогда не кичился тем, что он Нобелевский лауреат. Всегда очень ловко, не обижая, пресекал дифирамбы иособенно лесть в свой адрес. Но когда как-то невестка спросила: «Папа, а вы знаете, сколько у вас орденов?» –
он ответил, не задумываясь. Он знал, помнил. Для него награды не были чем-
то преходящим, как то порой пытаются представить некоторые славолюбцы.
Премии давали ему возможность оставаться таким, каким он привык быть: щедрым и даже расточительным. Он, как это часто свойственно русской натуре, не умел распорядиться своими деньгами. Сталинскую, а затем и Ленинскую премии он буквально раздал, или, как бытеперь сказали, пустил на благотворительные цели: школа, дороги, детский сад, больница... К нему приходили нуждающиеся, ему присылали письма с просьбой о материальной помощи –никому не отказывал. Тем более –своим детям.
«Помог нам купить еще в самом начале легковую. Мы хотели сами. Собирали деньги на
битый «Москвич». Двоюродный брат Саши работал на автозаводе. Там как раз и можно
было по весьма низкой цене приобрести машину, уцелевшую после испытаний. Первым
взносом в копилку стал выигрыш облигации Государственного займа. Потом я выручила
деньги от продажи костюма, привезенного мне из Болгарии, но не подошедшего по
размеру.
Мечтами поделились с папой. Он поинтересовался суммой, ко¬торую мы собрали.
Улыбнулся в усы и сказал: «Я добавляю из своих, покупайте«Победу». С этой «Победой»
мы явились в Крым...»
Был период –на предпоследнем курсе –когда молодые подумывали уехать в Болгарию,
поскольку не представляли, где еще Виолетта могла бы применить свои знания
селекционера экзотических плодовых. Когда же попали на практику (1952 г.) в Никитский
ботанический сад, поняли, именно тут есть все возможности не только для специфических опытов с экзотами, но и для работы Александра, который занимался селекцией косточковых, в частности абрикосом. Сам директор сада приб
ыл (1953 г.) в Москву за молодой престижной четой выпускников «Тимирязевки». Начинали лаборантами, продолжая учиться в аспирантуре заочно. Там же и защитили кандидатские диссертации.
Болгарская сторона –родители Виолетты –частенько бывали в Крыму. Прилетали
отдохнуть.«Отец был всю жизнь бессребреник. Никаких недвижимости, счетов в банке у Гошевых не водилось. Глава семьи считал, что боролся, терпел лишения не ради частной собственности, а ради честной жизни всех...»
Шолохов наведывался в Крым редко. Солнечный полуостров не восхищал его, как
многих, и не потому, что душе степняка экзотика Всесоюзной здравницы казалась
чуждой. Михаилу Александровичу был свойственен необычный взгляд на мир. Он
смотрел на него, как бы сквозь призму высшего знания, словно бы в лицо старинного
знакомого. И, как ни странно, приятнее всего для Шолохова был облик Скандинавии, куда
он любил ездить особенно после получения (1965 г.) Нобелевской премии.
Космополитом он не был. Чувство русскости в его семье всегда оставалось необычайн
о острым. Когда малолетнего Сашу спрашивали: «Ты русский?» –он неизменно отвечал: «Я не русский, я –казак!»«Казаки –элита нации. Люди высокой традиционной культуры, гордые и поразительно патриотичные. Они любили своего земляка, а значит, и нас, его семью. Старики звали его Мишей. А молодежь –по отчеству. Отец Шолохова –«иногородний» –прошел этот барьер врастания в станичную среду. Михаил же Александрович воспел своих земляков.
Донской характер сделал достоянием мира...»Пространство, которое заполнял
гений, остается пустым надолго, если не навсегда. Гений уносит с собой и частицу души тех из нас, кто был ему близок. Гений –он, как болгарский напев, окружен ореолом печали. Потому что, приходя, он лишает многих из нас шанса сделать открытие самостоятельно, а, уходя, забирает с собой то, что не успел нам отдать.
Понимал ли это Хрущев? Достоверно одно: он любил Шолохова. Сам из простонародья
–он, быть может, искал друга именно в Шолохове, живущем в глубинке человеке, никогда
не стремившемся стяжать чего бы то ни было, даже карьеры,. Лишенный к тому времени
значительной части объективной информации, чувствующий опасность этого
губительного дефицита истины, Никита Сергеевич желал себе мудрого, искреннего
советника, который мог бы ему без страха и упрека, по-простому сказать правду,
необидно предостеречь от ошибок, предсказать будущее.
Побывать же в человеческом контакте с Шолоховым Хрущеву удалось всего только
однажды. Завернул по дороге из Крыма. Перед отъездом пригласил Александра и
Виолетту воспользоваться попутным транспортом. Так молодая семья с трехлетней
дочкой Ниной на руках очутилась на борту личного самолета Никиты Сергеевича. Едва
успевший набрать высоту, взлетевший в Симферополе лайнер тут же пошел на снижение.
К этому визиту маленький аэродром в Вешенской был переоборудован для приема
тяжелых машин. То ли еще случалось, когда правил страной этот экстравагантный
кремлевский мечтатель!
Так быстро, как в тот раз, из Крыма в Вешки они больше никогда не добирались, хотя
ездили на лучшей машине своего времени –«Волге». Путешествие на авто длилось целый день. Спешили, потому что знали: Мария Петровна переживает за них, ждет, беспокойно хлопоча во дворе, а глаза –на дороге. Поэтому, быть может, Виолетта Антоновна так и не выкроила времени, чтобы остановиться в приазовских степях, пообщаться с болгарами, живущими здесь почти двести лет большой трудолюбивой колонией.
Сожалеет Виолетта Антоновна и вот еще о чем: «Можно было бы купить домик в станице. И, уйдя на пенсию, переехать в Вешки... «Я люблю те края,
народ... Да и муж там похоронен. Всего на шесть лет пережил своего отца!
...Бывало, мы приезжаем, папа бросает работу, сидит, слушает нас. Курит
«Беломорканал». В последние годы перешел на сигареты. Покупал в «Березке» какие
-то французские, говорил, очень крепкие.
Всегда он выглядел удовлетворенным жизнью. Любил спеть, выпить водки, закусить
рыбой или яичницей с салом. Говорил весело: «Моя печенка просит...» Специально по его заказу по воскресеньям пекли пирожки.Кто-то может спросить: над чем работал писатель в свои последние годы, ведь ни одного нового произведения издано не было. Михаил Александрович занимался молодой литературой. Прочитывал массу рукописей начинающих авторов, вел переписку по сотням адресов с коллегами и зарубежными деятелями. Много времени уделял своим депутатским и партийным обязанностям. Писал статьи по самым разным проблемам, казавшимся ему актуальными, выступал в печати на экологическую тему, в частности, беспокоила его и судьба Азовского моря, переживающего сегодня не самые лучшие дни...
В 20-х числах февраля 1984 года, понимая, что дни его иссякают, он покинул кремлевскую больницу. Я как раз была в Москве –мужу сделали тяжелую операцию.
Прощаясь, Шолохов сказал сыну: «Приезжай, Санька, домой! Будем, как бывало, казачьи
песни играть!» Умирающий, он и такой сумел поддержать дух своего ребенка.
Я поцеловала его руки. Чувствовала, что больше не увижу его живым.
21 февраля папы не стало...
Мария Петровна умерла в 1992 году. Похоронив Михаила Александровича, говорила нам:
«Я вас не покинубыстро. Хотя бы лет десять еще проживу. Возможно, смогла бы, если бы
не смерть Саши (1990 г.)».
Виолетта Антоновна до сих пор живет в поселке Никита (ВВМ –в 2006 году семья
переехала на жительство в Москву). Угощает нас протертым в сахаре фейхоа –
одним из субтропических плодов, которые адаптировала для крымского Южнобережья. В этих плодах ее трудов, обладающих ароматами земляники и ананаса, феноменальное
количество йода. Что по сегодняшним временам сделало экзотическую культуру
незаменимой в терапии щитовидной железы, особенно у людей, пострадавших от
радиации. Пожилая дама в окружении дочери Татьяны и внука Святослава. Такой она
запомнилась мне навсегда.
Она счастливица: ведь часть ее жизни прошла в семье человека, увидеть и поговорить с
которым, для многих из нас было несказанной мечтой. Спасибо мечте, приведшей ее к
нам: в наши пределы и печали, холода и песни... Мечты сбываются по-разному. Младшая
дочь Виолетты Антоновны, несмотря на молодость, многое уже успела. Родила сына,
подготовила кандидатскую диссертацию. В этой хрупкой юной женщине чувствуется та
самая шолоховская косточка, которая, даст Бог, поможет ей сделать то, что не успели
родители. Быть может, потому что были слишком счастливы.
Когда прощались, меня вдруг осенило: а ведь этот двухлетний
черноглазый крепыш не кто иной, как правнук самого Шолохова.
ВАлерий Митрохин.
Теги: шолохов
← Пехливан для России Боже, царя храни! →

Комментарии